Патриарх Тихон - 1922 год - Постановили: обобрать и расстрелять...

Сын мелкого шляхтича, председатель внесудебной Всероссийской чрезвычайной комиссии Ф. Э. Дзержинский любил обмениваться приятельскими посланиями с сыном латышского батрака, коллегой по «боевому органу партии будущего» М. Я. Лацисом. Во всех областях жизни они искали и находили контрреволюцию и гадали о том, как бы ее побыстрее истребить. 20 ноября/3 декабря 1921 года Феликс Эдмундович попросил «дорогого товарища Ладаса» срочно написать доклад для Ленина, отметив в нем, что с Церковью правительство не должно поддерживать никаких отношений, «лавировать может только ВЧК для единственной цели — разложения попов».
Советские государственные мужи очень хотели, но побаивались объявить религии открытую войну. На это могли пойти римские императоры, чувствуя поддержку в гонениях на христиан со стороны языческого римского народа. В России же православные составляли большинство населения страны, и нужен был предлог, чтобы уничтожить духовенство, не вызывая при этом возмущения народа.
20 декабря 1921 года/2 января 1922 года появился декрет об изъятии музейного имущества. И тотчас в газетах появились по приказу правительства воззвания, в которых «представители голодающих» просили Советскую власть принять меры, чтобы излишнее церковное имущество пошло на борьбу с голодом.
17/30 января в секретном послании уполномоченный СНК «по учету и сосредоточению церковных ценностей» Л. Д. Троцкий рапортовал председателю СНК Ленину: «Изъятие ценностей из этих учреждений ( Из храмов) является особой задачей, которая ныне подготавливается политически со всех сторон».
В феврале — марте все тот же «уполномоченный» неоднократно берется за перо, чтобы предложить все более жестокие меры против православия и наводнить государство советскими служащими-доносчиками «по вопросу Церкви и расколу сhеди духовенства».
Пока «революционные мечтатели» разрабатывали кампанию по уничтожению Церкви, патриарх Тихон в очередной раз обратился с воззванием о помощи голодающим (24 января/6 февраля 1922 года):
«Леденящие душу ужасы мы переживаем при чтении известий о положении голодающих: «Голодные не едят уже более суррогатов, их давно уже нет». Падаль для голодного населения стала лакомством, но этого лакомства нельзя более уже достать. По дорогам и оврагам, в снегу находят десятки умерших голодных. Матери бросают своих детей на мороз. Стоны и вопли несутся со всех сторон. Доходит до людоедства. Убыль населения от 12 до 25%. Из тринадцати миллионов голодающего населения только два миллиона получают продовольственную помощь («Известия ВЦИК Советов», № 5, 22 с. г.).
Необходимо всем, кто только может, прийти на помощь страдающему от голода населению.
Получив только на днях утвержденное Центральной комиссией помощи голодающим при ВЦИК Положение о возможном участии духовенства и церковных общин в деле оказания помощи голодающим, мы вторично обращаемся ко всем, кому близки и дороги заветы Христа, с горячею мольбою об облегчении ужасного состояния голодающих.
Вы, православные христиане, откликнулись своими пожертвованиями на голодающих на первый наш призыв.
Бедствие голода разрослось до крайней степени. Протяните же руки свои на помощь голодающим братьям и сестрам и не жалейте для них ничего, деля с ними кусок хлеба и одежду по заветам Христа. Учитывая тяжесть жизни для каждой отдельной христианской семьи вследствие истощения средств их, мы допускаем возможность духовенству и приходским советам, с согласия общин верующих, на попечении которых находится храмовое имущество, использовать находящиеся во многих храмах драгоценные вещи, не имеющие богослужебного употребления (подвески в виде колец, цепей, браслеты, ожерелья и другие предметы, жертвуемые для украшения святых икон, золотой и серебряный лом), на помощь голодающим.
Призывая на всех благословение Божие, молю православный русский народ, чад Церкви Христовой, откликнуться на этот наш призыв.
У кого есть две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же (Лк. 3, 11).
Будьте милосердны, как Отец ваш Небесный милосерден (Лк. 6, 36)».
Авторитет патриарха с каждым днем возрастал, его искреннее желание помочь погибающим усиливало положение Православной Церкви в государстве. Подобного безбожные властители потерпеть не могли и решились на следующий шаг — 10/23 февраля ВЦИК принял постановление о принудительном изъятии церковных ценностей. По меньшей мере удивленный отменой добровольных пожертвований и внезапным решением об изъятии из храмов священных сосудов и других богослужебных предметов, патриарх в воззвании от 15/28 февраля отметил:
«С точки зрения Церкви подобный акт является актом святотатства, и мы священным нашим долгом почли выяснить взгляд Церкви на этот акт, а также оповестить о сем верных чад наших.
Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств, возможность пожертвований церковных предметов, неосвященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем верующих чад Церкви и ныне к таковым пожертвованиям, лишь одного желая, чтоб эти пожертвования были откликом любящего сердца на нужды ближнего, лишь бы они действительно оказывали реальную помощь страждущим братьям нашим. Но мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, освященных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается ею, как святотатство, мирян — отлучением от нее, священнослужителей — низвержением из сана (Апост. прав. 73, Двукр. Вселен, соб., правило 10)».
И Церковь отдавала свое добро, накопленное веками. Отдавала не без печали, ибо тяжко было видеть искони богатые украшениями храмы без их праздничных торжественных одежд. Но разве можно остановиться перед жертвою, когда огромные пространства Родины объяты смертью, когда вымирает кормилец страны — российский крестьянин?!
Не везде изъятие ценностей из храмов проходило гладко. Во-первых, потому, что добровольная сдача была вредна властям — она поднимала авторитет Церкви. Во-вторых, потому, что изъятие уполномоченными атеистами проходило грубо, с угрозой применения оружия, с попранием религиозных чувств верующих, с требованием сдать предметы культа, священные для Церкви. В-третьих — и это было главное, — прихожане не верили, что церковные ценности пойдут на нужды голодающих. В каждодневных секретных информационных сводках ВЧК, предназначенных для руководителей страны, давалась более-менее объективная картина отношения русского народа к изъятию церковных ценностей. Вот несколько характерных сообщений, относящихся к концу февраля 1922 года:
«На собрании прихожан церквей г. Н. Новгорода о помощи голодающим решено сдать церковную утварь, не имеющую исторической ценности, переплавив серебро и золото в слитки».
«Тамбовская губерния. Настроения крестьян в связи с декретом об изъятии церковных ценностей неудовлетворительно. В одном селе Елатомского уезда комиссия по учету церковных ценностей была разогнана крестьянами. В другом селе крестьяне совместно с духовенством постановили убить председателя комиссии по изъятию церковных ценностей. Духовенство и кулацкие элементы ведут усиленную агитацию о недопустимости изъятия ц/ц. В Липецком уезде выносятся постановления о том, чтобы собранные ц/ц сдать патриарху или образовать специальную комиссию, которая произведет обмен и/ц на хлеб и распределит хлеб среди голодающих. Распространяются провокационные слухи о том, что ц/ц будут распределены среди коммунистов».
«Новгородская губ. Отношение к изъятию церковных ценностей со стороны масс враждебное. Выезжающих на места представителей комиссии по изъятию церковных ценностей не допускают к работе».
«На паровозоремонтном заводе Подольского уезда (Московской губернии) среди рабочих ведется агитация контрреволюционного характера по вопросу об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих».
2/15 марта, предчувствуя возможность кровавых столкновений верующих с атеистами, патриарх Тихон выступил в газете «Известия ВЦИК» с разъяснением позиции Церкви в деле изъятия православных святынь из храмов и выразил надежду, что «комиссия при ПОМГОЛе для ликвидации пожертвованного церковного имущества отнесется с должной осторожностью к самой ликвидации».
Но представители ПОМГОЛа были лишь ширмой кампании по уничтожению Православной Церкви, руководили которой (конечно же, секретно) члены особой военной комиссии во главе с Л. Д. Троцким, закоренелые враги христианства, большинство из которых даже по рождению принадлежали к инославным вероисповеданиям.
Завод
Когда рабочих завода Гужона вдруг оторвали от работы, они гадали: паек привезли или уже два месяца задерживаемую зарплату? И каково же было огорчение, когда поняли, что их гонят на митинг. Заводская столовая, раз в день поддерживающая в них жизнь, оказалась увешанной плакатами, уже примелькавшимися на московских улицах:
«Церковное золото — голодающим».
«Голодающим детям Поволжья церковный народ должен во имя Христа дать хлеб, а не камень».
«Пусть службы совершаются в деревянных чашах и холщовых ризах, как в старину!»
Лектор, поднявшись из-за покрытого кумачом стола, облепленного партийными активистами, сорванным до хрипоты голосом принялся выплескивать «в массы» затверженные на инструктаже в комиссии по антирелигиозной пропаганде фразы:
— Товарищи рабочие! Храмы, где произносятся слова о любви к ближнему, полны золота и серебра Их несли туда купец-толстопуз, фабрикант, дворянин и помещик, наживавшиеся на эксплуатации трудящихся. Где сейчас эта ценности?.. Рабоче-крестьянским правительством они переданы, как сказано в декрете об отделении Церкви от государства, во временное пользование группам верующих. И вот, когда стоны голодающих разнеслись по всей России, решено было отдать им церковное золото...
— Нам самим жрать нечего, — перебил лектора звонкий голос. — Если зарплату сегодня не дадите — бастуем.
Угрюмое море рабочих вдруг ожило, заволновалось, отчаяние и гнев выплеснулись наружу:
— Паек почему сократили?!
— Ребята, да, может, они наши денежки с девками прокутили?!
— До Ленина дойдем, а свое получим!
— Товарищи рабочие! — Лектор вскинул ладошку, и люди немного приутихли, надеясь, что хоть сейчас он скажет путное слово. — Проявите сознательность и не перебивайте меня. Я же как раз и пытаюсь объяснить, кто виноват в отсутствии денег и продовольствия...
Всколыхнулись вновь, поняв, что толку от пришлого оратора не будет. Начался стихийный митинг, на котором постановили: бастовать, пока не будет денег.
Страна вымирала от голода, и рабочих интересовало одно — как прокормить свои семьи.
Храм
Члены комиссии в комиссарских тужурках устремились к алтарю, к царским вратам, вход в которые всем мирянам, кроме императора, воспрещен. Коленопреклоненный священник умолял не разорять храм, копивший свое богатство веками, оставить в покое святыни, без коих невозможно богослужение.
— Чашку пожалели, — пылая коммунистическим гневом, укорял батюшку безбожник, — а еще христианами называетесь. Да ведь эта чашка спасет жизни десяткам голодающих!
- Спасет ли? И почему вы, комиссары, кто вспоминает о голодающих только когда приходит грабить храмы, не отдаете на нужды погибающей России реквизированные автомобили, огромные оклады, специальные пайки? Почему у вас прислуга, выезды за рубеж на лечение, шубы и бриллианты для комиссарш?..
Священник отказался помогать святотатцам — сами грабьте.
— Вы не подчиняетесь декрету! — злобятся каиновы дети.
— Я подчиняюсь Господу нашему Иисусу Христу.
В бездонные ящики сваливают и напрестольный крест, и дарохранительницу, священные сосуды. Драгоценная риза с Казанской иконы Божией Матери не влезает, молодой безбожник надавил ногой, смял ее — вошла — радостно сообщил:
— Почитай, телега хлеба есть. А сколько таких «Матерей» по России — до коммунизма хватит прокормиться.
Прихожане пели:
— Дщи Вавилоня окаянная! Блажен, иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам...
И понимали слова псалмопевца на новый лад:
«Комиссаровы дети, опустошители! Блажен тот, кто воздаст вам за то, что вы сотворили с нами и с нашим храмом...»
Все теснее становилось в оскверненных и разграбленных российских церквах — оголодавшие люди уповали только на Бога.
Гохран
Все золото и серебро Церкви свозили в Москву, и оно оседало в Государственном хранилище. Документы о награбленном церковном имуществе пестрят однотипными записями: «Оценка предварительна и неточна».
Самые голодающие губернии просили Москву разрешить оставить у себя хоть немного золотишка, чтобы без промедления закупить хлеб и спасти своих голодающих. Ответ Центра был один: все в Москву, все в Гохран. Часто прихожане предлагали выскрести из своих амбаров последние запасы зерна и отдать их властям, лишь бы родному храму вернули священные реликвии. Но из Кремля, из комнаты № 54, где заседал марионеточный президиум ЦК ПОМГОЛа, шли ворохи одинаковых телеграмм в губернские исполкомы: «Замена церковных ценностей хлебом и другими продуктами недопустима».
Со всей обнищавшей за годы коммунистического владычества России стекались в Гохран драгоценные ризы особо чтимых икон и украшенные бриллиантами старинные архиерейские митры, серебряные паникадила и подсвечники, золотые кресты и чаши. Церковное достояние в течение нескольких лет продавали за рубеж, и вряд ли хоть одна живая душа толком знала, какой процент от вырученных денег пошел на помощь голодающим, а какой — на нужды Красной Армии, секретные расходы ГПУ и поддержку Коминтерна.
Город Шуя
28 февраля/13 марта 1922 года, в понедельник, в соборный храм города Шуи Иваново-Вознесенской губернии после богослужения прибыла уездная комиссия по изъятию ценностей и потребовала сдать для помощи голодающим все украшения из золота, серебра и драгоценных камней.
Толпа прихожан ответила укорами и злобными выкриками:
— И не стыдно? Комиссары сами не идут, вас, дураков, на богохульное дело посылают, а вы как послушное стадо.
— Ключи не дадим, Божия Матерь не допустит грабителей.
— Да вы думаете, они и вправду для голодающих берут? Все комиссарам на галифе пойдет.
Бабы, указывая на мальчишек, издали метнувших в комиссию несколько камней, укоряли мужиков:
— Постыдились бы, дети церковь защищают, а вы стоите. Взяли бы по колу и огрели нехристей.
Страсти накалялись, и комиссия подобру-поздорову убралась, когда почувствовала, что ей сейчас намнут бока. В среду же члены уездной комиссии явились вновь, но уже с отрядом конной милиции.
С колокольни ударили в набат. Рабочие и крестьяне окрестных деревень побросали дела и поспешили на соборную площадь. Угрозами, камнями и поленьями толпа отогнала конную милицию от храма Тогда городские власти вызвали роту 146-го пехотного полка. Солдаты рассыпчатым строем, с винтовками наизготовку двинулись на толпу, а толпа с поленьями и кольями полезла на штыки. Рота дрогнула, четырех красноармейцев избили и отняли у них винтовки. Но тут прибыли два автомобиля с пулеметами и дали очередь по взбунтовавшемуся православному народу. Четверых убили, десятерых тяжело ранили, и толпа рассеялась. К вечеру были арестованы прихожане, наиболее горячо заступавшиеся за свой храм, а комиссия по изъятию, перетряхнув всю церковь, набрала три с половиной пуда серебра.
Все бы обошлось — мало ли за последние годы своих соотечественников постреляли, — но происшествие в Шуе привлекло внимание Ленина и натолкнуло его на мысль, как отобрать лавры победителя православия у энергичного Троцкого...
Письмо Ленина
В феврале 1922 года, в связи с тем, что за Ленина долгое время декреты подписывал заместитель СНК А. Д. Цюрупа, по Москве поползли слухи, что Ленин «пьет горькую», «с ума спятил», помещен в психиатрическую лечебницу. Наконец 21 февраля/6 марта он появился на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда металлистов и в оптимистической речи упомянул о своей болезни, «которая несколько месяцев не дает мне возможности участвовать в политических делах и вовсе не позволяет мне исполнять советскую должность, на которую я поставлен». Но, несмотря на недуги, шесть дней спустя он потребовал, чтобы делегаты на партийный съезд привезли с собою «возможно более подробные данные и материалы об имеющихся в церквах и монастырях церковных ценностях и о ходе работ по изъятию их».
Узнав о событиях в Шуе, Ленин в воскресенье третьей недели Великого поста — когда во всех российских церквах износится святой крест из алтаря на середину храма, напоминая христианам об обязанностях каждому в жизни нести свой крест, следуя за Распятым, — 6/19 марта продиктовал человеконенавистническое письмо, которое открыло новый этап борьбы с религией — на полное ее уничтожение.
«Строго секретно.
Просьба ни в каком случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе. Ленин.
Товарищу Молотову для членов Политбюро.
По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении. Так как я сомневаюсь, чтобы мне удалось лично присутствовать на заседании Политбюро 20-го марта, то поэтому изложу свои соображения письменно.
Происшествие в Шуе должно быть поставлено в связь с тем сообщением, которое недавно РОСТА (Российское телеграфное агентство) переслало в газеты не для печати, а именно, сообщение о подготовлявшемся черносотенцами в Питере сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей. Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона", то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент.
Очевидно, что на секретных совещаниях влиятельнейшей группы черносотенного духовенства этот план обдуман и принят достаточно твердо. События в Шуе — лишь одно из проявлений и применений этого общего плана" (Наверное, имеется в виду воззвание патриарха от 15/28 февраля) .
Я думаю, что здесь наш противник делает громадную стратегическую ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас, именно в данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой
«План черносотенного духовенства» существовал лишь в больном воображении Ленина.
Оешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету.
Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности, совершенно немыслимы. Взять в свои руки фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечивал нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечил нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне.
Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый кратчайший срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут (Международная конференция по экономическим" и финансовым вопросам, намеченная в Генуе в апреле 1922 года). Это соображение, в особенности, еще подкрепляется тем, что по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи" окажется или может оказаться, что жестокие меры против реакционного духовенства будут политически нерациональны, может быть, даже чересчур опасны. Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена нам полностью. Кроме того, главной части наших заграничных противников
Это даже не иезуитская мораль, а философия полоумного провинциального палача.
среди русских эмигрантов за границей, т. е. эсерам и мшпо-ковцам, борьба против нас будет затруднена, если мы, именно в данный момент, именно в связи с голодом, проведем с максимальной быстротой и беспощадностью подавление реакционного духовенства.
Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. Самую кампанию проведения этого плана я представляю себе следующим образом:
Официально выступить с какими-то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, — никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий.
Посланная уже от имени Политбюро телеграмма о временной приостановке изъятий не должна быть отменена ( Телеграмма, разосланная на основании решения Политбюро ЦК РКП(б) от 3/16 марта: «Опросив товарищей, имевших отношение к делу изъятия ценностей из церквей, Политбюро пришло к заключению, что дело организации изъятия церковных ценностей еще не подготовлено и требует отсрочки по крайней мере на некоторых местах»). Она нам выгодна, ибо посеет у противника представление, будто мы колеблемся, будто ему удалось нас запугать (об этой секретной телеграмме, именно потому, что она секретная, противник, конечно, скоро узнает).
В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК или других представителей центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивлению декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро или перед двумя уполномоченными на это членами Политбюро. На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был поведен с максимальной быстротой и закончился не иначе как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности, также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров.
Самого патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он, несомненно, стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру (Декретом ВЦИК от 24 января/6 февраля 1922 года ВЧК преобразовано в Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР Уншлихт Иосиф Станиславович — зам. председателя ГПУ), чтобы все связи этого деятеля были как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы, именно в данный момент. Обязать Дзержинского и Уншлихта" лично делать об этом доклад в Политбюро еженедельно.
На съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать.
Для наблюдения за быстрейшим и успешнейшим проведением этих мер назначить тут же на съезде, т. е. на секретном его совещании, специальную комиссию при обязательном участии т. Троцкого и т. Калинина без всякой публикации об этой комиссии с тем, чтобы подчинение ей всех операций было обеспечено и проводилось не от имени комиссии, а в общесоветском и общепартийном порядке. Назначить особо ответственных наилучших работников для проведения этой меры в наиболее богатых лаврах, монастырях и церквах.
Ленин
19.III.22
Прошу т. Молотова постараться разослать это письмо членам Политбюро вкруговую сегодня же кой заметкой относительно того, согласен ли с основою каждый член Политбюро или письмо возбуждает какие-нибудь разногласия.
Ленин».
Политбюро
«Стоит суровая ровная зима, — помечает в дневнике 9/22 марта 1922 года писатель Корней Чуковский. — Я сижу в пальто, и мне холодно. «Народ» говорит: это оттого, что отнимают церковные ценности».
На очередном заседании Политбюро ЦК РКП(б) 9/22 марта 1922 года полуграмотные диктаторы, теперь вдруг ставшие специалистами во всех науках, ознакомившись накануне со способами уничтожения православия, предложенными в письме Ленина, и очередной порцией тезисов Троцкого, постановили:
«1. Арест Синода и патриарха признать необходимым, но не сейчас, а примерно через 10—15 дней.
2. Данные о Шуе опубликовать, виновных шуйских попов и мирян — Трибуналу в недельный срок (коноводов — расстрелять).
3. В течение этой же недели поставить процесс попов за расхищение церковных ценностей (фактов таких немало).
4. С момента опубликования о Шуе печати взять бешеный ток, дав сводку мятежных поповских попыток в Смоленске, Питере и пр.
5. После этого арестовать Синод.
6. Приступить к изъятию во всей стране, совершенно не занимаясь церквами, не имеющих сколько-нибудь значительных ценностей».
Томная благодать расползалась по вальяжным телам, примыкавшим через посредство шеи к революционным мозгам правителей, для которых слово «расстрелять» являлось сигналом к умиротворенности. Приятно было ощущать себя не только государственными мужами, но и всесильными судьями с правом выносить приговор еще до начала следствия. Все располагало к дальнейшей безмятежной работе: за дверями — охрана, на кремлевских стенах — охрана, по всей стране — охрана, преданная властям благодаря особому, полнокровному пайку, вопрос о повышении которого постоянно фигурирует на заседаниях Политбюро. И ГПУ не забыли, на предыдущем заседании, два дня назад, правопреемнику ВЧК постановили «выделить 100 тысяч рублей золотом на специальные расходы».
Страна вымирала от голода, а Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Молотов, Калинин со своими подмастерьями разрабатывали план уничтожения обобранной Православной Церкви при помощи откормленных карательных органов.
Московский ревтрибунал
В переполненной аудитории Политехнического музея с 13/26 апреля по 24 апреля/7 мая 1922 года заседал Московский революционный трибунал по «делу 54-х». Судили пятьдесят четырех священнослужителей и мирян, оказавших якобы сопротивление при изъятии церковных ценностей из московских храмов. Вернее, не судили, а только делали вид, что судят, так как приговор подсудимым вынесло, не дожидаясь конца процесса, 21 апреля/4 мая Политбюро: «Применить к попам высшую меру наказания».
Допрашивают окруженного латышскими стрелками патриаршего эконома архимандрита Макария, вся вина которого заключалась в том, что он обругал членов «комиссии по изъятию» и, разоблачившись, ушел из храма, не желая смотреть, как безбожники оскверняют алтарь.
— Ваши политические убеждения? — сонно спрашивает председатель Бек.
— Я по убеждению монархист, — в простоте отвечает богатырского сложения добродушный архимандрит.
— К партии монархистов принадлежите?
— Я беспартийный — служитель престола.
— Как же вы — монархист, когда монарха нет? Ведь апостол Павел говорит: повинуйся существующей власти.
— Я и повинуюсь: живу смирно, как все смертные, власти не касаюсь.
— Где вы служите?
— Был штатным священником Первой Донской казачьей бригады. Теперь служу в домовой церкви Патриаршего подворья.
— Это вы там оскорбили комиссию?
— Да, я назвал их грабителями и насильниками. Я служитель престола, и мне очень тяжело, когда отбирают священные предметы.
Из-за этого допроса отца Макария, как «подтвердившего свою непримиримость на суде», вместе с еще четырьмя священнослужителями расстреляли во второй половине мая, о чем поспешили уведомить богобоязненный русский народ. Но ошиблись Ленин с Троцким, надеявшиеся, что подобные процессы и оголтелая клевета на подсудимых в прессе принесут им желанную победу над православием и «князьями Церкви». Верные слуги — чекисты доносили своим кремлевским хозяевам:
Калужская губерния. 1-я половина мая. «Отношение верующих к процессу церковников отрицательное. Среди последних циркулируют слухи, что коммунисты намерены совершенно уничтожить религию в угоду еврейству».
Московская губерния. 10 мая. «Среди сотрудников управления Московского городского водопровода в связи с процессом 54-х отмечено недовольство по поводу соввласти и коммунистов... В Железкоме Сев. ж. д. полита ас троение рабочих и служащих в связи с процессом 54-х ухудшилось, так как среди рабочих много верующих».
Московская губерния. 11 мая. «В 14-й типографии среди печатников недовольство приговором 54-х. Часть рабочих, однако, с мероприятиями в борьбе с духовенством солидарна».

КОММЕНТАРИИ

Обязательные поля для заполнения *
Ваше имя*
Адрес электронной почты (не публикуется на сайте)
Текст комментария*

Для отправки комментария ответьте на вопрос: Сколько будет: 5+7 =
(Комментарии на сайте публикуются только после модерации)
Комментарии посетителей сайта